|
|
|
       
| ||
| ||
| На начало | ||||||||||||||||||||
Наши баннеры 
|
Нас не надо жалеть, нас надо любитьВ реанимации одной из больниц на Донбассе мерно пикает медицинская аппаратура. Потихоньку, шепотом читаю молитвы чина соборования, потом спрашиваю разрешения у обожженных, но находящихся в сознании бойцов помазать их освященным елеем (оливковым маслом), смешанным с вином. Они выражают согласие. Слегка помазываю там, где нахожу открытое место, ведь бинты покрывают большую часть тела. Между двумя находящимися в сознании – Антоном и Максимом – лежит третий боец, Алексей. У него 90 процентов ожогов тела. Даже задерживать взгляд на нем тяжело, кажется чем-то неправильным, как будто почему-то для него обидным… Однако душа держится в теле, он в коме. Помазал елеем даже не само его тело – только бинты, закрывающие почти все. Постоял, помолился своими словами. Максим, видимо, поняв, что я здесь недавно, сказал: – Отец, ты здесь только боли наберешься. Меня это поразило чрезвычайно. Воин, лежащий в реанимации в тяжелом состоянии, с обожженным наполовину телом и лицом, выражает сочувствие физически здоровому человеку. – Ты, что ли, меня жалеть будешь?! – отвечаю я, еле сдерживаясь. – Ну хоть немного меньше боли вам останется. На другой день я исповедовал и причастил ребят: несмотря на очень сильные ожоги, они могли есть и пить. Максим потом захотел поговорить подольше, рассказал всю свою жизнь, также о том, как начиналась борьба за право Донбасса жить своей жизнью после переворота 2014 года на Украине, как проходили выборы буквально во дворах, как потом за это пришлось воевать. Антон и Максим пошли на поправку. К одному приехали родственники, ухаживали. У другого нашлась мама, вышла из зоны боевых действий. Все наладится как-нибудь: сделают ей документы, оформят пенсию, подлечат, все будет – главное, что живы. Душа же воина Алексея ушла в вечность. Упокой его, Господи! * * *Где-то в разговоре Максим сказал очень важную вещь: «Нас не надо жалеть, нас надо любить». Действительно, жалость она как бы унижает, что ли. Раненый человек, с ампутацией или другими проблемами со здоровьем, осознает свое непростое положение. Желающий помочь ему не должен смотреть на него сверху вниз, как бы снисходя. Но для этого надо уметь любить. А вот с этим-то проблемы. У нас и без войны был и есть кризис семейных отношений. Очень большую радость, я это видел, доставляет раненым (да и простым гражданским, находящимся в больнице) осознание того, что их ждут дома, что они нужны. Не у всех есть такое утешение. А поэтому да утешит их Господь! Правда, тут нужно справляться с унынием, понуждать себя читать молитвы, самому обращаться к Богу. Тогда и Он нам начинает помогать. А разве и до сих пор не помог? Ведь ты, хоть и ранен, и в больнице, но жив, а кто-то из твоих товарищей уже отдал свою жизнь до конца. Как ты поблагодарил Господа за свое спасение? Подумай. А современным женщинам, не всем, конечно, но многим, тем, кто дома в тепле, у которых и вода всегда в кранах течет, и холодная, и горячая, и свет есть, и еда, и ничего вокруг не взрывается, хочется сказать: если вы разучились любить, ну хоть немного пожалейте своих мужчин. Ведь раны, причиняемые вами, болят сильнее, чем раны телесные. Таких раненых там тоже немало. Когда началась специальная военная операция в 2022 году, и особенно когда прошла мобилизация, казалось, что вот сейчас придут в храмы новые женщины: матери, чтобы молиться за своих сыновей, находящихся на фронте, жены – за мужей, сестры – за братьев, дети – за отцов. Но нет, ничего заметного не произошло. Кто молился, тот и продолжает молиться. А ведь война – это же не просто «муж на вахту уехал», это же надо вымаливать у Бога помощи ему. Это же ведь нужно просить, чтобы совершались чудеса регулярно, чтобы смерть проходила мимо. Тут свечку поставить мало, надо службы в храме отстоять, надо пост на себя взять, когда Церковь предписывает, домашние молитвы читать как положено. И не разово, а все время, пока идет война. В общем, наложить на себя духовный подвиг необходимо тем, кто хочет возвращения близкого человека домой. * * *Кстати, про Антона мне потом рассказали, что к нему приходил священник, которого он когда-то вытаскивал после ранения с поля боя. Священник на протезе, но пришел навестить спасшего его когда-то бойца. * * *– Батюшка, а у вас есть «Живый в помощи»? Я «Отче наш» и другие молитвы выучил, а эту нет, – спрашивает воин лет пятидесяти на коляске. У него нет обеих ног ниже колена. – Я ведь недавно, в 2024-м, верующим стал. Даю ему «Молитвослов воина», отъезжаем в коридоре в сторонку к окну. Соборую его тоже, как и всех остальных, даю частицу просфоры. Разговариваем, спрашиваю: здесь, на войне, верующим стал? А почему? Он говорит, что Господь ведь на самом деле помогает, если Ему молиться. А как помогает, прошу, расскажи. – Ну вот, отправляют одну группу на задание. Не возвращается. Вторую. Тоже не возвращается. Третью. Я говорю, подождите, давайте помолимся. Все читаем молитвы. Они уходят, а я потом узнаю, что все вернулись и даже никто не был ранен.
Удивительное дело. Но не менее удивительно, что тяжело травмированный физически человек с такой уверенностью говорит о помощи Божией, хотя другой кто-нибудь, соприкоснувшись немного со страданиями и болезнью, впадает в уныние и ропот. * * *А вот другая история. Солдат подорвался на мине, но ногу не оторвало. Ступню вернули в исходное положение, и вроде бы перспектива восстановления хорошая, уже с тросточкой ходит. Этот боец рассказывал, что Господь его тоже неоднократно спасал, прямо именно спасал, а не случайность какая-то происходила. Однажды они, наступая, зашли в один полуразрушенный дом, сидели в подвале, себя не выдавали. Однако все-таки их вычислили. Обстреливали различными способами. В какой-то момент скинули отравляющий химический боеприпас, но ветер унес ядовитый газ в сторону. Потом сбросили зажигательную смесь, которая должна была все выжечь до подвала. Однако начался дождь и потушил огонь. Враг решил, что все убиты после таких действий, но, к счастью, ошибся. * * *Вообще, непростая сейчас идет война. Война роботов, как говорят тут многие. Одна женщина (о них надо будет отдельно рассказать) с освобожденных территорий – за ней гонялся дрон, чтобы убить, однако хоть и тяжело, но только ранил, – рассказывала следующее: – Выглянула на улицу, и не слышу, а дрон какой-то тихий медленно по улице невысоко движется и все высматривает. Фиксирует, где есть признаки жизни, туда потом наносится удар. Я еле успела заскочить в дом и закрыть дверь, дрон задел ветви деревьев, упал и взорвался. Бойцы говорят, что смертельно опасно покормить кошку или собаку. Животные потом начинают держаться рядом с местом, где была еда. Вражеский тепловизор это видит, враг все понимает и наносит сюда удары. * * *Но ведь это война, может быть, мирные жители становятся случайными жертвами войны, целятся в противника, а попадают по гражданским? Нет, это не так. Много, много примеров того, как украинские солдаты поступают хуже зверей. Вот лишь некоторые. Женщина пожилая, которой оторвало ногу, когда она с дочерью грузилась, чтобы эвакуироваться на освобожденные нашими безопасные территории: она убегала от дрона, который ее преследовал и понимал, по кому он бьет. И таких, как она, много: с оторванными руками или ногами, с пробитыми легкими и т.д. А ведь это только те, которых удалось спасти. Многие погибли и уже не смогут рассказать о своей трагедии. Только на Страшном суде… Один солдат – довольно молодой, сухой и поджарый – у него ранение ноги. Я спрашиваю: мина? Нет, говорит, дрон – я от него прыгнул, только ногу задело. Настоящий воин, быстрый, помоги ему, Господи! Рассказывал, что как-то убило прилетом одного человека, оставшиеся местные решили его похоронить – их разглядели и всех уничтожили снарядом или дроном прямо во время погребения первого убиенного. Как-то они входили быстро в населенный пункт, враг только недавно убежал. Бабушка там была, лет 70, умирала. Она была изнасилована. «Как можно, бабушка же, зачем?..»
Они им мстят: раз остались тут, значит, дожидаетесь русских, значит, враги – вот и издеваются, как могут. Справедливости ради надо сказать, что люди остаются в своих домах и подвалах по разным причинам, в том числе и просто потому, что им некуда идти, никто и нигде их не ждет. Многие семьи разделились. Кто-то уехал в глубь Украины, спасаясь от войны. Кто-то остался: через его город, улицу, дом прошла война, месяцами приходилось сидеть в подвалах, прятаться, чтобы не убили, и теперь эти люди на освобожденной территории. Им делают российские паспорта, помогают оформить пенсии, полисы, карточки банковские, лечат, но вопрос где жить – стоит очень остро, решается все по-разному. Если дом, квартира остались относительно целыми – это большая удача. * * *Женщина Ксения, ей перебило руку и пробило легкое. Как обычно – преследовал дрон, видимо, при эвакуации в тыл. Спасли наши бойцы, не давали уснуть, пока везли до первой помощи. Рассказывает, что сидели в подвале одного дома – его разбомбили, потом в подвале другого – тоже, потом уже в подвале церкви. Спрашиваю, а как наши бойцы себя ведут, как поступают? Вот история, которую она услышала от таких же людей, как она сама, там в подвалах. Это уже не секрет, что тактика занятия населенных пунктов сейчас не такая, как во времена Великой Отечественной войны. Малые группы незаметно заходят в город, прячутся в заброшенных домах-подвалах до времени и начинают действовать, когда получат приказ, может быть, через сколько-то дней. Один парень из местных случайно обнаружил одну такую нашу группу. Но что теперь с ним делать, на чьей он стороне? Ведь если его отпустить, он может пойти и выдать расположение группы (ему за это еще и заплатят, возможно), и тогда все погибнут. Связать и держать, при этом кормить и поить, когда у самих ничего почти нет, или решить вопрос кардинально…? Ведь он совершеннолетний, а вдруг он украинский военный, переодетый в гражданского специально для поиска наших групп?
Ведь мужчин молодого возраста там всех заставляют воевать. Спросили по связи командование, получили однозначный ответ: «Гражданских не трогаем». Бойцы рискнули своими жизнями, отпустили парня. Он потом им еду приносил. Нам кажется, что такого? Но и сам этот молодой человек, и те, кому он рассказывал из местных, понимали сложность ситуации и риск, на который пошли наши разведчики, доверившись ему. Только русские, наверно, так поступают. * * *Один молодой человек из Тюмени уехал в другой город и начал задаваться вопросами. Мол, если не хотели жители Донецка жить под Украиной после 2014-го, то надо было уехать в Россию. В общем-то, они так и сделали, «уехали» в Россию, но вместе со своей землей, и это их право. Но решил спросить про это одну женщину, жившую на западной окраине города Донецка, там, где было основное соприкосновение с украинскими войсками. И вот что она говорит. – В 2014 году, когда начался конфликт, мы долго не могли представить, что будут стрелять по мирным домам. С той стороны кто-то из украинских военных позвонил знакомым и сказал, что завтра после обеда «по вам будем работать», мол, спасайтесь – так начался обстрел жилых домов, хотя войск защитников ДНР там не было. После обеда начался обстрел, мы все поубегали в подвалы, но что тот подвал: при прямом попадании его полностью уничтожит со всеми нами. Только защита от осколков, если взрыв где-то в стороне произойдет. Когда-то, когда было потише, ночевали в доме, в помещениях, где нет окон, так безопаснее. Зять взял лист железа и приварил его полукругом сверху ванной, в нее на ночь клали спать трехлетнего ребенка – чтобы если попадет снаряд в дом и завалит крышу и стены, то ребенка хоть как-то это защитило. Так они и жили какое-то время, но когда помимо обстрелов к их калитке подъехал танк, то после этого женщина уже не выдержала, попросила племянника вывезти ее с внучкой в Россию. Жила хорошо, сестра выделила им комнату, там было много икон, в храм ходили. Правда, к слову сказать, и для понимания людям церковным, чтобы посмотреть на себя со стороны, перескажу и эту историю. Стоит она с внучкой в церкви, подходит женщина с тарелочкой, собирает пожертвование. Говорит: «У батюшки сегодня день рождения, подайте». Та отвечает, что они беженцы с Донбасса, но сборщица пожертвования продолжает: «Ну хоть сколько-нибудь пожертвуйте». Конечно, если бы сам священник был тому свидетелем, наверное, сквозь землю провалился бы. Людям церковным надо быть внимательными к себе, к своим словам, поступкам… Выйду, говорит эта женщина, бежавшая в первые годы конфликта в Россию, на улицу – деревья цветут, грядки, все хорошо, но все не мое, мое на Донбассе осталось. Вернулась обратно, так и живет. * * *Или вот другая женщина из частного сектора Донецка рассказывала, что, когда начался первый обстрел, она, хоть и с больными ногами и раньше в погреб не ходила, только муж, – заскочила под землю очень быстро. Но главное, что может быть не совсем понятно нам, далеким от тех мест: обстрелы идут, и ведь это не разовая вещь, не по расписанию. Сидишь в подвале день, два, три, неделю, две – заканчивается вода, еда, лекарства. Надо в город. Несколько человек от разных семей садятся в машину и пытаются быстро вырваться в город, найти действующий магазин, аптеку, вернуться назад. А по ним прицельно бьет артиллерия. * * *Тогда в 2014-м это была артиллерия, которая могла и не попасть в движущийся автомобиль, сейчас же почти всех настигают дроны, которые редко промахиваются. И так идут годы. Могла ли Россия остаться в стороне, когда Минские соглашения постоянно нарушались, гибли люди, надеявшиеся на нас, – не только военные, но и во множестве гражданские? * * *Вхожу в палату. – Здравствуйте. Есть ли крещеные? – В палате трое: один эвакуированный гражданский, двое раненых бойцов. Один из них отрицательно машет головой. – Ладно, ну давайте хотя бы помолимся о вашем здоровье, помажем вас маслом освященным. – Опять этот же боец отрицательно и резко качает головой. – Хорошо, наверное, придется у вас задержаться. Сажусь на край постели больного гражданского, разговариваю с двумя согласившимися, но иногда посматриваю и на третьего. Говорю про Иисуса Христа, про то, как он дважды чудесным образом уклонялся от смерти, когда Его хотели скинуть с обрыва и побить камнями, но на третий раз отдает Cебя на страдания, как несправедливо осуждается на смерть, распинается, толпа хохочет и говорит: «Если Ты Сын Божий, сойди с креста, мы тогда в Тебя поверим». А диавол в этот момент наверняка искушал помыслами Иисуса: «Ну посмотри на этих людей, не хочешь уничтожать, ну разозлись же на них, ведь этот гнев будет справедлив, роди? в себе злобу». Христос и это искушение преодолел. Но и последнее, ведь когда Он на кресте воскликнул: «Боже мой, Боже мой, почему Ты Меня оставил?» – ведь в этих словах выразилось самое тяжелое последнее искушение любого страдающего и умирающего человека. Диавол хочет, чтобы мы усомнились в Боге, впали в уныние, отчаяние и тоску. Человек должен пройти и через это искушение. Лукавый вкладывает в наш ум мысли: «Бог тебя не слышит. Может быть, Ему до тебя нет дела, или Он не благ (не добрый)? Может быть, Его вообще нет?» Да и Богородица не была избавлена от тяжести видеть страдания Сына Своего, стояла около трех часов у креста и лишь потом в конце ушла. Христос умер и воскрес, Богородица потом в старости тоже умерла, но воскресла. Мы тоже через это все пройдем, но воскреснем, не на третий день, конечно, но в конце времен всех нас воскресит Господь.
Воин этот во время разговора внимательно слушал, потом приподнялся на постели, а под конец встал и стал немного ходить. Он на все согласился. Я соборовал всех троих, а на следующий день исповедовал и причастил. Этот солдат был, оказывается, частично обездвижен на одну половину тела и перестал говорить… Понятно, что он был в унынии, тоске. К нему приехала мама, она была все это время рядом. Сказала потом, что он первый раз в этот день стал ходить, что «он вам поверил». Хотя я не говорил про исцеление, про то, что надо поверить, и исцелишься, лишь про то, как Бог терпел. В конце этот воин сказал, пусть и не очень быстро: «Спа-си-бо». Ради него одного стоило ехать на Донбасс. * * *Захожу, в палате двое солдат на реабилитации. Один мусульманин, один крещеный. Поздравляю мусульманина с прошедшим праздником, крещеному предлагаю помолиться вместе. «Да за меня жена молится…» Очень хорошо, ну а сам? Стесняешься? Стесняешься. Но Христос говорил, кто «будет стесняться Меня перед людьми, того и Я постыжусь перед ангелами». Ладно, собираюсь уходить, ухожу. А мусульманин говорит ему: – Ты чего, как же без веры? Вот если бы ко мне мулла пришел, я был бы рад. В другой палате ребята согласились помолиться, читаю молитвы соборования. Приходит тот крещеный из предыдущей палаты, присоединяется. Очень хорошо. * * *Другая палата. В палате также двое, один занят – принесли обед. Я немного подшучиваю, мол, обед мог бы и подождать несколько минут, ну да ладно. Второй хочет, чтобы за него помолились: ставлю на подоконник иконы-складень, масло и кисть для соборования, коробочку с частичками просфоры, читаю ектению из молебна о болящих, молитву одну-две из последования соборования (весь чин вычитываю в начале дня в первой случившейся палате), помазываю воина – пусть Господь поможет выздороветь. Иду дальше по палатам, общаюсь с другими. Но потом в коридоре подходит тот обедавший воин, говорит, «пока теплое, хотел поесть». И вроде бы возникает улыбка, и все-таки как это по-настоящему, по-военному: обед – по расписанию. Но все же, видимо, совесть подсказала, что что-то не так, искал, подошел. Пособоровал его, предложил исповедоваться, он и на это был согласен. Такие немного нестандартные случаи почему-то больше запоминаются. * * *Женщины три или четыре в палате, помолился с ними об их здравии. А перед этим спросил о том, крещеные ли. А одна говорит, что не знает: родилась в 1938-м в Сталинграде, родители погибли, саму в эвакуацию, спросить не у кого. Но говорит, что знает молитвы утренние наизусть, читает их. Пообщались. Сначала в храм ее отправлять стал, а потом подумал: дойдет ли? Ведь она сейчас в больнице, да и возраст немалый. Спросил, хочет ли она покреститься завтра здесь в больнице? Она твердо ответила: хочу. На следующий день покрестил ее со словами «Аще не крещена, крещается раба Божия…» Девочка, пережившая Сталинград, бабушка, переживающая войну на Донбассе… Больше никого не пришлось крестить, только ее одну, хотя соборовал 415 человек, провел 200 групповых и индивидуальных бесед, полностью или частично обошел ряд больниц. * * *А еще порадовался за наших волонтеров. Женщины, приезжающие по линии Патриаршей гуманитарной миссии, как и мы приехали со священником Александром Павло? вичем из Тюмени по линии миссии и по благословению митрополита Тобольского и Тюменского Димитрия. Сестер милосердия в одной из больниц было четверо – из разных мест России. В их задачу входит тяжелая санитарная работа: мыть посуду за ранеными, кормить, водить в туалет раненых, также отмачивать бинты: иногда для этого надо человека целиком положить в ванну со специальным раствором – снимать отмоченные бинты, а это очень больно, помогать перебинтовывать и т.д. Психологически и физически тяжелый, но, верю, благодатный труд. Любой может поискать в интернете информацию о Патриаршей гуманитарной миссии, заполнить анкету. Если человек подойдет, то дальше с ним свяжутся, предложат потрудиться. Обычно смена длится 10–14 дней. Только проверяйте источники, ищите официальные церковные ресурсы и там берите информацию и контакты. * * *Но вообще, Донбасс живет, и особенно его столица – город Донецк. Фронт отодвинули подальше, стало легче жителям. Работает противовоздушная оборона, беспилотники в значительной массе сбивают. Да, иногда бывают прилеты и взрывы, но последствия их стараются быстро устранять. Да, вода в кранах бывает один раз в три дня и по вечерам, а питьевую надо отдельно покупать, но это не так сложно и недорого. Мне много приходилось перемещаться на общественном транспорте – что-то делается в плане благоустройства, стройки небольшие, но есть. Людей в городе много, говорят, что по косвенным признакам до одного миллиона: кто-то вернулся обратно, кто-то приехал из других более опасных мест Донецкой народной республики. * * *Осознанно не пишу географию, откуда воины, с которыми удалось пообщаться и помолиться об их выздоровлении. Они со всей страны: из Центральной России, из южных регионов, с Урала, из Сибири, с Дальнего Востока. Были и из Тюмени, и из области. Даже из других стран, где совсем не говорят на русском. Но больше из городов и сел Донбасса. Возможно, потому, что раз они местные, то здесь их преимущественно и оставляют лечиться. * * *Как-то мне сказали, что не нужно ходить по больницам к гражданским, к ним пусть местные священники ходят. Но вот люди, пережившие многие ужасы войны, они точно гражданские? Например, в одной палате были не раненые, но просто больные женщины, каждая на этой войне потеряла сына – они точно простые гражданские? Мужчина пожилого возраста, десять лет воевавший, несколько раз раненный, ходящий и сейчас с осколком под сердцем, сейчас он на пенсии и формально гражданский. А парень из МЧС, который разбирал, кажется, завалы после прилета, и в руках у него или рядом что-то взорвалось и посекло осколками – он гражданский или уже военный? Кто-то потерял дочь, кто-то жену, мужа, маленький ребенок раненый остался сиротой, потому что вчера прилетом убило его папу и маму… Все эти люди в той или иной мере прошли через войну, все они герои, хотя бы потому, что выжили, не отчаялись и не опустились. Слава русским героям Донбасса – воинам и мирным жителям!
Протоиерей Григорий Мансуров,  Наверх | |||||||||||||||||||
|
© Православный просветитель
2008-26 гг.